Эстетика Владимира Соловьёва

Владимир Соловьев нашел, как учитель, слова, раскрывшие глаза поэту и художнику на его истинное и высочайшее назначение: Соловьев определил истинное искусство как служение теургическое.

Вячеслав Иванов, «О значении Вл. Соловьева в судьбах нашего религиозного сознания»

СОЛОВЬЁВ Владимир V.S.Solovyov_1890s_photo_by_P.S.Zhukov

Эстетика Соловьева теургична — об этом скажет любой учебник. Теургия1 есть общая установка эстетики Соловьева, согласно которой искусство не просто должно отражать жизнь, какой она является на самом деле, не просто должно быть некой губкой, впитывающей в себя жизненные соки, но оно должно преобразовывать жизнь, должно участвовать в акте творения нового мира, идеального, то есть должно проецировать взгляд человека на идеальный мир. «Эстетически прекрасное должно вести к реальному улучшению действительности». Или еще вот: «Искусство должно быть», — утверждает Соловьев в речи в память Достоевского, — «реальной силой, просветляющей и перерождающей весь человеческий мир» (курсив мой. — А.К.). Здесь слово «реальной» очень важно, ибо Соловьеву очень нужно было доказать реальность красоты; важно было доказать, что красота действительно есть, что она реальна. А для этого красоту нужно сперва понять — и понять именно как реальность, а не видимость. Этим, на мой взгляд, и определяется вся литературная критика Соловьева, сам выбор тем и их последовательность.

Приведу отрывки из стихотворений. Сначала Тютчев:

Не то, что мните вы, природа —
Не слепок, не бездушный лик,
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.

Есть в природе. В природе не как какой-то отдельной совокупности живых организмов, не имеющих отношения к духовной организации человека, а в природе как единстве всего живого, как неком порядке, Космосе, под которым «хаос шевелится». В статье «Красота в природе» Соловьев так и пишет, что «космический ум, в явном противоборстве с первобытным хаосом и в тайном соглашении с раздираемой этим хаосом мировой душой, творит в ней сложное и великолепное тело нашей вселенной».

И стихотворение Фета:

Целый мир от красоты,
От велика и до мала,
И напрасно ищешь ты
Отыскать её начало.
Что такое день иль век
Перед тем, что бесконечно?
Хоть не вечен человек,
То, что вечно, человечно.

В обоих стихотворениях одна и та же мысль. Мысль о том, что то, что человечно (а человечно что? — человечна красота, добро, любовь, свобода, культура, язык, в конце концов), и есть реально, иначе говоря — вечно и существует независимо от человеческого фактора. В том смысле, что это не является продуктом человеческой фантазии, явлением, видимостью. Кстати, Соловьев ведь именно поэтому и поддерживает Чернышевского, то есть его диссертацию «Об эстетических отношениях искусства к действительности», его формулу «прекрасное есть жизнь». Естественно, Соловьев лишь поддерживает, а не принимает всю эстетику Чернышевского целиком (на это часто не обращают внимания), поэтому он и называет её только «первым шагом к положительной эстетике»2. Итак, красота — не видимость, но реальность. Именно поэтому Соловьев отвергает эстетику трансцендентализма (самым главным представителем которой может служить Гартман, который, кстати, и выдвинул формулу, что объектом эстетического любования является Schein — видимость).

В статье о Фете и Полонском («О лирической поэзии») Соловьев пишет:

Каковы бы ни были религиозные и философские воззрения поэта, но, как поэт, он непременно верит и внушает нам веру в объективную реальность и самостоятельное значение красоты в мире.

В философии это выражается в понятийной паре субъективность — объективность, реальность — видимость. Появляется проблема перенесения наших субъективных, ничем не проверенных представлений на некую непознанную нами реальность, которую мы и не можем познать, так как накладываем на неё нашу субъективную видимость. И с этим, казалось бы, ничего уже не поделаешь. Красота — видимость, да, но больше этой видимости все равно ничего не дано, так что лучше уж видимость, чем ничего. Но Соловьеву, а вместе в ним и Фету, и Тютчеву, недостаточно видимости. Нужна реальность. Поэтому они и проделывают такой сложный философски акт, каждый в разное время, но одинаково по сути. Акт доказательства реальности красоты, познания красоты как некой реальности. И только потом можно использовать её как теургическую силу. А иначе, то есть если она — только лишь видимость, получается накладывание одной видимости (создаваемой красотой как теургической силой) на другую, ту, которая нам заранее дана в представлении. А это абсурдная и бессмысленная операция.

Искусство должно быть реальной силой, просветляющей и перерождающей весь человеческий мир

И вот Соловьев при доказательстве реальности красоты обращается зачем-то к доказательству свободы. Казалось бы — зачем? Ведь вот свобода, а вот красота — совершенно, кажется, не связанные друг с другом явления. А Соловьев говорит, нет, очень даже связанные. И вопрос этот очень важен для него, и более того — для всей русской философии, к этому вопросу при решении проблемы красоты после будут обращаться все религиозные русские философы, начиная с Кудрявцева и заканчивая Бердяевым и Булгаковым. Кстати, и все творчество Достоевского в каком-то смысле замкнуто на этой проблеме (проблеме свободы), оно с неё начинается и ею же заканчивается. Почти в каждом тексте Достоевского есть некие зацепки на эту проблему. Вспомните акт «необходимого своеволия» Кирилова. Однако это слишком явно; а есть еще и неявные зацепки, так, например, когда Ставрогин кусает за ухо своего кузена (или дядю, не помню точно). Это ли не акт свободы? Неожиданно, непредвиденно, казалось бы, такого вообще быть не могло, а Ставрогин сделал… Свобода. Точно так же ведь никто не знает, может, я сейчас перестану говорить связной речью и вдруг ни с того ни с сего начну ругаться матом… Кто знает? — Никто, потому что, кажется, невозможно такое, а вот вдруг… и — Свобода.

СОЛОВЬЁВ ВладимирИтак, Соловьеву важно решить проблему свободы, и эту свободу он связывает с красотой. Как? Дело в том, что для Соловьева красота — не просто некая видимость, призрак, не просто некая данность, — нет, для Соловьева (как и для Платона) красота есть не просто видимость, а видимость чего-то, не просто данность, а за-данность. Красота есть часть известной триады: добро — истина — красота. Красота есть выражение истины, явленная в действии истина. А содержательная сторона истины есть добро. То есть поступок, совершенный по истине, как еще Платон говорил, будет прекрасен. Будет добр, следовательно, прекрасен. Но — добрый поступок будет лишь тогда добр, когда он свободен. Ибо если он несвободен, то есть задан причинно-следственно, то чем он будет отличаться от элементарного движения камня, падающего вниз по закону инерции? Ничем. Если мы рассуждаем в категориях причины-следствия, то мы вне области морали. Поступок, чтобы ему быть моральным, должен быть совершен по акту свободной воли, лишь тогда он будет ценен, лишь тогда будет возможна ответственность за него. У камня, падающего вниз с горы, нет ответственности, ибо он падает, потому что его задел другой камень. А тот камень, в свою очередь, задел другой, а тот другой покатился, потому что лил дождь и под напором воды сдвинул камень, а дождь лил потому, что… и т. д. до бесконечности. А человеческий поступок нельзя спроецировать в бесконечность. Ибо он всегда здесь и сейчас. Hic et nunc. И никак иначе.

Вот теперь мы уже видим контуры рассуждения Соловьева. Красота есть явленная истина, содержание которой — в добре, а условие добра есть свобода. Следовательно, свобода и красота связаны друг с другом с необходимостью и всеобщностью,  стало быть, по определению Канта, априорно.

Значит, связали красоту со свободой. Но свободу-то саму как доказать? А доказать непременно нужно, иначе получится доказательство idem per idem3. Однако это не такой уж и легкий вопрос — доказать свободу. Над ним ломали голову все философы, от Платона4 до Канта и от Гегеля до Сартра. Канту, например, очень важно было доказать свободу человеческой воли. Но он остался все же только на уровне антиномий, оставив удел свободы в сфере вещей в себе. Гегель же с помощью своего гигантского философского языка заключил свободу в понятие, тем самым изгнав свободу из своей системы (Шопенгауэр в этом смысле намного лучше усвоил уроки их общего с Гегелем учителя).

Действительно, ведь дав обоснование свободы, мы тем самым изгоняем саму свободу… Нельзя заключить свободу в понятие, ибо это противоречит свободе как таковой. Обосновали свободу — и все, её нет, а есть необходимость, ибо понятия существуют только в сфере необходимости. Ведь свобода есть нечто безосновное, когда чего-то не может быть, но вдруг появляется. Как, например, Ставрогин вдруг ни с того ни с сего кусает за ухо своего дядю. Когда нет никаких причин, никаких основ. В этом смысле вера — истинно человеческое явление, которым можно безусловно гордиться. Ибо оно свободно. Нет никаких основания и причин верить, а вот верим же! То есть чтобы поверить, нужно сильно засомневаться во всех основах, чтобы их как бы уничтожить совсем; оставить все, что было. Стать нищими духом5. Словами Мамардашвили:

Вера разума должна предшествовать. То есть уже верим — и тогда видим в факте или созерцаем. А не так, что сначала получаем факты, созерцаем или, тем более, собираем их, обобщаем, — а потом видим. Нет, чтобы увидеть в факте, надо чтобы в нас уже работало то, что мы в нем увидим. Иначе говоря, видение предмета вовне (например, красоты) есть проявление действия этого предмета в нас. Внутри этого замыкаются все проблемы.

В этом смысле эксперимент Декарта очень показателен. Он говорил, что в каком-то смысле тот, кто не способен искренне, до самых предельных основ сомневаться, не способен и искренне верить. Короче, Соловьев говорит, что свободу доказывать вовсе не нужно, ибо доказав свободу, мы её тем самым и уничтожаем. Доказательство свободы есть само её существование.

Далее. Есть свобода как безусловное и безосновное явление. Есть добро, которое возможно благодаря свободе. Есть истина этого добра. И есть воплощение этой истины, которое есть красота. И — красота доказана.

И вот когда решена проблема возможности красоты, можно решать, как возможна сама красота. И тут у Соловьева следующее рассуждение, раскрываемое в статье «Красота в природе».

Соловьев рассуждает так: красота — это гармония частей (это еще платоновское определение). Гармония же есть такой способ существования предмета, при котором, благодаря полноте выражения всех его качеств, он находится в как можно большем многообразии связей с миром. В этом смысле какая-нибудь глиста (пример Соловьева), которая представляет мешок, набитый органами питания и размножения, безобразна, потому как в ней доминирует совершенно лишь одна часть. Человек же потенциально прекрасен, так как все части организма его могут выразиться в полной мере во всем многообразии его связей с миром.

Идея, говорит Соловьев, это то, что достойно быть. И еще далее: «Она есть полная свобода составных частей в совершенном единстве целого». Это согласуется с вышеуказанным: ведь гармония — это всегда и единство, и целостность (но в первую очередь все же единство). А полное развитие всех её частей возможно лишь при их свободном действии.

И далее главный тезис: красота идейна. Красота — это «преображение материи через воплощение в ней другого, сверхматериального начала».

mwiQxY03mgw

И еще очень важно: красота не есть полное выражение содержания, не есть совершенство (так как совершенство всегда бывает только в своем роде: в своем роде совершенна и глиста, так как она в полной мере выразила свое содержание — инстинкт питания), — красота есть не полное выражение содержания, не совершенство (это определение хотя и верно, но слишком широко, слишком обще), красота есть выражение идеи/гармонии.

И все же идея должна выражаться в полной мере в предмете и полнота выражения должна соответствовать ценности самой идеи. Так, Соловьев приводит пример с той же глистой и алмазом. Идея органической жизни намного выше идеи просветленной материи (например, алмаз — это тот же углерод, только видоизмененный). Однако в глисте эта идея (идея органической жизни) воплощена не в полной мере, а лишь в ограниченном содержании инстинкта питания, между тем как в алмазе идея просветленной материи выражается в исключительной полноте. По критерию идейности-содержательности глиста выше алмаза, но по критерию полного выражения идеи алмаз несравненно выше глисты.

Подытожим. Идея органической жизни проявляется в глисте не во всей своей полноте, но лишь в ограниченном содержании (инстинкта питания). А идея — это полнота, единство, целостность, и выражение её также должно быть полным, целым; без этого не будет красоты.

И вот Соловьев доказал реальное самостоятельное содержание красоты. Это доказательство у него было сопряжено с работой над его литературной критикой (а именно над поэзией Фета и Тютчева, которых волновала та же проблема реальности красоты и которые решали эту проблему во многом иначе, но исходная точка у всех была одна). И после этого доказательства Соловьеву уже можно было обращаться к другим темам, к теме судьбы, например, к теме предназначения поэта и художника.

«Художественное произведение», — пишет Соловьев в статье «Значение поэзии в стихах Пушкина», — «есть всякое ощутительное изображение какого бы то ни было предмета и явления с точки зрения его окончательного состояния, или в свете будущего мира». И далее, разбирая пушкинского «Пророка», пишет: «Пророк» — это «идеальный образ истинного поэта в его сущности и высшем призвании». В сущности — то есть «с точки зрения окончательного состояния», ибо у Соловьева сущность — это окончательное состояние, а все остальное — бытие, то есть становящееся. «В пушкинском „Пророке“ значение поэзии и призвание поэта являются во всей полноте и цельности идеального образа». И еще цитата: «В „Пророке“ Пушкина высшее значение поэзии и поэтического призвания взято как один идеальный законченный образ, во всей цельности, в совокупности всех своих моментов, не только прошедших и настоящих, но и будущих».

Искусство есть проекция в будущий, идеальный мир, мир без зла, где всякая идея будет выражаться во всей своей полноте и целостности

И вот главная мысль Соловьева, его эстетики: искусство есть проекция в будущий, идеальный мир, мир без зла, где всякая идея будет выражаться во всей своей полноте и целостности, то есть где всякое проявление жизни будет реально-прекрасно (ср. «прекрасное есть жизнь»), а так как факт смерти есть факт неполноты выражения человеческой сущности (Соловьев даже говорил в письме к Толстому, что логично было бы, если человек не умирал), то есть так как факт смерти есть факт эстетический, то в этом будущем реально-прекрасном мире нет смерти, а значит, нет зла, лжи, но есть Истина, Добро, Красота.

Примечания

  1. Теургия — «путь к спасению, к блаженству, путь приобщения к самой природе божества» («Новая философская энциклопедия»). — Прим. ред.
  2. Так называется статья Соловьева об эстетике Чернышевского.
  3. Idem per idem (лат.) — «То же самое через то же самое». — Прим. ред.
  4. А вопреки распространенному убеждению, в греческой философии все же была проблема свободы воли и горячо переживалась всеми философами.
  5. Ср. с Евангелием: нужно отказаться от себя, чтобы себя обрести; себя, но уже свободного.

Коробов-Латынцев Андрей

Андрей Коробов-Латынцев

Аспирант кафедры культурологии факультета философии и психологии Воронежского государственного университета. Предмет научных исследований: русская религиозная философия, Достоевский, язык философии, русский философский язык. Автор книги под названием «Швы».

vk.com/rapsodos1

Комментарии

 

In English